Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— Что ты пустое мелешь, глупая? Какой Оленушки?

— А у нево дочка была Оленушка.

— А! Ну, он святой человек, он видения в сониях видит.

— И я во сне все вижу, и Архангельской вижу часто, и батю, и как мы по грибы ходили.

— Ну, то-то же.

— А мне Исачко сказывал, что он сам лешего видел.

— А ты уж и с Исачком, глупая, подружилась!

— А как же, мама! В ту пору, как стрельцы шли на монастырь воропом, перед святками, и убили его турмана беленького в штанцах, так мы с им хоронили турмана, а я плакала! И он, Исачко, плакал же…

— Было о чем дураку!

— Он, мама, не дурак, он добрый… И он сказывал, что часто видит во сне покойного турмана.

— Фу! С тобой точно одуреешь… Да спи ж ты, говорят тебе, сорока!

И Неупокоиха повернулась носом к стене и ухо заложила стеганым, полосатым, словно шашечная доска, одеялом. Скоро опять раздался ее сап, а Оленушка, полежав с закрытыми глазами, снова открыла их и стала смотреть на мигающие полосы на потолке: полосы шли от образов, от лампадки. Она задумалась об Архангельске: хотела вспомнить лицо Бори и не могла… Вот-вот, кажется, вспомнила, и, собственно, не его вспомнила, а то, как они грибы в лесу собирали, как нагнулись над одним грибом, как Боря взял ее руку, все это хорошо помнится, и как потом они потянулись друг к другу, как губы их слились, и как коленами раздавили гриб, когда Оленушка, вся красная, вырывалась, все это вспомнила она… но лица Бори никак не могла вспомнить… это не его лицо, нет, это Иренеюшка… А вот и «архимандрит» Никанор на качелях качается, чудно что-то… И дедушка Спиря на салазках тут же… И Исачко за рога лешего ведет, леший его турмана поймал… Слышно, как стрельцы поют на берегу:

Разогнал ее малых детушек,

Малых детушек, кукунятушек,

Что по ельничку, по березничку…

— Ох, Господи! Что это такое?

Оленушка, задремавшая было, снова проснулась. Послышался стук, и словно бы какие-то камни повалились… Опять тихо, только ветер пошумливает. Лампадка гаснет… Скоро, должно быть, утро… Опять стучит… Это, верно, какой-нибудь трудник встал рано и дрова колет за поварней… А вот уж месяц прошел, как стрельцы, перед святками, на вороп ходили, да их кипятком отгромили от стен… Тогда и чернец Феклис пропал, как в воду канул. Спиря сказывал, что Феклис-ка к стрельцам перебежал… Какие глаза нехорошие… стыдные какие-то у этого Феклиса… У Исачки лучше, хоть и косые… А у Иренеюшки?.. На Дон хочет уйти… Зачем на Дон! Не надо!

Оленушка прислушивается… В монастыре что-то случилось: слышны голоса, стук, звяканье железом…

Оленушка вскочила: это уже не вьюга… Голоса явственно слышны… это голос Исачки… Еще голоса… Гул…

— Мама! Мамонька! Вставай!

— Ты что! Ты сдурела?

— Ох, нет! Слышишь?

На дворе уже ясно слышались крики сотен голосов…

— Батюшки! Владычица! Не пожар ли?

И мать и дочь стали торопливо одеваться.

— Ах, Господи! Что ж это такое! Не стрельцы ли?

В окно застучал кто-то.

— Батюшки! Кто там?

Стук повторился, только не в окно, а в дверь.

— Вставайте! Пожар! Кельи горят!

— Владычица! Скорее, Олена! Ох, матушки!

Оленушка первая бросилась к дверям, едва успев накинуть на себя шубку… Двери распахнулись… В этот самый момент что-то темное накрыло ее, и сильные руки схватили поперк стана…

— Мама! Ой! Оо!

Что-то мягкое зажало ей рот, и голос ее замер в груди… В ужасе Оленушка чувствовала, что ее куда-то несут… Сзади слышались отчаянные крики, стук оружия, пальба…

Оленушка все поняла: монастырь взят… Но куда ее-несут? Где мама? Где Иренеюшка?..

— Ребятушки! Голубчики! Отстоим! — слышался отчаянный голос Исачки.

— Владыко многомилостиве! Помози! — стонал где-то несчастный Никанор.

— Сдавайтесь, старцы! Вам ничего не будет.

— Поздно, святые отцы, монастырь наш.

— Никого не бить! Слышишь, рябята, отцов не трогать! — командует Кирша.

— Оленушка! Оленушка! Дитятко! О-о-о! — Это отчаянный голос матери.

— Что, тетка, орешь?

— Как в монастырь, братцы, баба попала?

— Да у них, поди, и девье мясо тут есть, вот разлюли малина с клюквой!

— Оленушка! Девынька! Оо-оо-оо!

— Вяжи ратных!

Стрельцы наполнили уже весь монастырь. И в пролом, сделанный ночью в стене по указанию чернеца Феклиса, и в ворота, от которых были отбиты замки, стрельцы валили волною, и пока монастырские ратные, услыхав тревогу, успели выбраться из своих келий и спросонья оглядеться, монастырские часовые были перевязаны и около заряженных пушек стояли уже стрельцы. Сотники Исачко и Самко и архимандрит Никанор бросились было к своим «галаночкам», но их там схватили и отца Никанора тотчас же увели под караул. Исачко и Самко отчаянно защищались и сбросили нескольких стрельцов со стены.

— Братцы, не сдавайтесь! — кричал со стены Исачко, барахтаясь и отбиваясь.

— Умирай, ребятушки, а в поганые руки не давайся! — хрипел Самко, которого стрельцы душили за горло.

Но стрельцы, видимо, залавливали массою ничтожную горсть защитников монастыря. Стоны и проклятия, плач и хохот, треск ломаемых древков и лязг оружия и прочего железа сливались в общем хаосе. И среди этого хаоса иногда пронизывал утренний воздух отчаянный, хриплый женский вопль: «Оленушка! Оленушка!» «Ищите, братцы, Оленушку, должно, девка», — слышались и стрелецкие голоса.

В это время около Неупокоихи, которая безумно металась во все стороны, ища свою пропавшую дочь и вопя охрипшим голосом «Оленушка, Оленушка», — послышался крик и хохот:

— А вот и Оленушка! Держи ее!

— Ай-ай, братцы, девочка монашком переодета.

— Впрямь девочка, ай-ай!

Неупокоиха метнулась туда, на эти голоса.

— Пустите меня! Я не девочка! Ой!

— Врешь, девочка, да кака хорошенькая!..

Это был Иренеюшка, которого приняли за девочку.

— Чернечик молодой, а не девочка, тьфу! Дуй-те!

— Ишь ты чево захотел, жеребец! Девьятинки!

— Знамо, на голодны зубы…

Где ж в самом деле Оленушка?

Вон за монастырской стеной, по направлению к стрелецкому стану, кто-то, видимо, спешит с какою-то ношею в руках. При свете занимающегося утра можно рассмотреть, что это несут человеческое тело: видны болтающиеся ноги и перевесившаяся через левое плечо несущего русая голова с длинными, спадающими ниже пояса несущего, такими же светлорусыми косами…

Из монастыря доносится нестройный гул и крик множества голосов. Вскоре из монастырских ворот выбегает кто-то, осматривается во все стороны и, увидав удаляющегося от монастыря к берегу человека с ношей, стремительно бросается вслед за ним. Вот он уже почти настигает его.

— Стой! Остановись! — кричит он убегающему.

Этот последний вздрагивает, но не останавливается, а, напротив, прибавляет шагу.

— Стой, окаянная душа! От